Он рассмеялся и отпустил соленую шутку по адресу тех двоих, но она словно бы не дошла до них. Может, надо их пожалеть за то, что они в стороне от приятельской болтовни за стойкой, а может, позавидовать их более глубокой общности. Вдруг, без всякой видимой связи, хозяину вспомнились обнаженные серые деревья в Тюильри — вереницы восклицательных знаков, прочерченных в зимнем небе. Растерянно, совершенно не понимая, что к чему, запутавшись вконец, он смотрел через открытую дверь в сторону улицы Фобур.

Ему чудилось, что он с ними давным-давно не виделся и вскоре должен расстаться опять. Сам не соображая, что делает, он снова наполнил рюмки, и те четверо протянули к ним загрубевшие узловатые пальцы.

— Подождите-ка, у меня найдется кое-что получше, — сказал он и умолк, наблюдая за тем, что творится на другой стороне бульвара. Свет фонарей плеснулся на синевато-стальные шлемы: gardes mobiles выстраивались поперек бульвара, перекрывая выход на улицу Фобур; прямо на окна кафе был наведен пулемет.

«Так, — подумал хозяин. — Значит, мои молитвы услышаны. Теперь только б не сплоховать. Не буду глядеть в ту сторону, ничего им не скажу, поскорей спрячусь в безопасное место. Как там боковая дверь, заперта?»

— Пойду принесу другой коньяк, — сказал он вслух, — настоящий «Наполеон». Все делим поровну.

Но, как ни странно, откидывая прилавок и выходя из-за стойки, он совсем не испытывал торжества. По пути в бильярдную он заставлял себя не спешить: ни в коем случае не следует их настораживать. Он старался взбодрить себя мыслью, что каждый его замедленный, словно небрежный шаг — это удар в защиту Франции, в защиту его кафе, в защиту его сбережений. У лесенки ему пришлось перешагнуть через ноги девушки — она спала. Он заметил, как выступают под стареньким платьем острые лопатки, и, подняв глаза, встретил взгляд ее брата, полный отчаяния и боли.